- Я попозже загляну, - Юсиф отложил щетку. - Ты меня не жди, мама, прошу тебя... Ложись.

Юсиф не сомневался, что Гюля обязательно прибежит к моим родителям, чтобы пожаловаться на его поведение. И потому не удивился, услышав её возмущенный голос, когда подошел к нашей двери в конце длинного коридора

- Ты представляешь? Совсем с ума сошел...

- А вот и он, - моя мать улыбнулась, когда Юсиф заглянул в комнату, и отставила утюг, которым гладила простыни. Гюля, увидев Юсифа, умолкла; стало слышно тиканье настенных часов.

- Ты понимаешь, что делаешь? - Гюля прервала молчание сразу, как только моя мать вышла из комнаты; она говорила очень тихо, почти шепотом; глаза, полные слез, смотрели на него с мольбой. - Ты совсем с ума сошел?

- Мы должны жить вместе, - сказал Юсиф.

- Ну что ты говоришь? Подумай! - Гюля продолжала говорить с какой-то несвойственной ей жалобной, просящей интонацией.

- Может уедем отсюда?

- Куда?

- Куда угодно... Мало ли есть мест?

- И что ты там будешь делать?

- Жить.

- Ты здесь не можешь на работу устроиться, - сказала Гюля. - Кто тебя там возьмет?..

- Это пусть тебя не волнует...

- А мои родители? Представляешь, что с ними будет? И вообще... это же позор! Весь город будет знать. Что обо мне будут говорить?! Позор на всю жизнь. Никогда не простят.

- А я тебя, думаешь, прощу?

Гюля не ответила на вопрос Юсифа; она отвернулась к стене и заплакала.

Юсиф подошел ближе, положил руку ей на плечо, она повернулась и спрятала лицо у него на груди.

- Что делать? Что делать? - повторяла она, не переставая, и слезы, обильно льющиеся из её глаз, ощущались Юсифом сквозь рубашку.

Мне удалось познакомиться с сыном Юсифа в азербайджанском посольстве в Москве 2 марта 1999 года, на приеме по случаю праздника весны, Навруз Байрама. Он выслушал меня с вежливой приветливостью, но долго не мог понять, о каком письме идет речь.