"Дерни за пальчик", - попросил Клыкадзе ласково, по-детски лукавым тоном. Я подчинился, и он, вставая, громко навонял. Гости знали эти привычки Клыкадзе. Я вынул две бутылки "Таврiського", достал из-за ремня боббину и пошел в прихожую, чтобы повесить свое безобразное пальто. Там, у гигантского партийного зеркала, я обнял мягкого Дэйва Хилла, и, не целуя, прижал к груди. Хилл не сопротивлялась, она также относилась ко мне, как к подростку.

Когда я воротился в комнату, где хозяин закатывал монстэр-болл, пленка, но не моя, уже переползала с катушки на катушку, гонимая толстым роликом магнитофон, со снятой верхней панелью и фасом филина на откинутой орешниковой крышке, был двенадцатой моделью "Днепра". Я знал, что на нем установлен выточенный специально ролик для девятнадцатой скорости. Что-то сексуальное, обостряющее экстаз, было в этой модификации, сродни легендарным шарикам, вживляемым под кожу полового органа чуть-ли не всеми местными факирами - наладчикам, сапожникам, Ляме-массажисту, даже одному зав.постановочной частью: "Блесна-залупа", - припомнил я название нового рисунка неугомонного в то время Азизяна и сразу повеселел. Согласно толкованию Азизяна, на такую именно блесну директор школы и ловит в Гандоновке учителя физики - Окуня! Под рисунком лиловели четыре строки:

- Шумел камыш, Семенов гнулся,

А окунь, блядь, в параше дулся.

Ритм этих слов, поэтическая речь Азизяна - это дивный фанк Вальпургиевой ночи, когда пневматический Козерог овладевает нимфой на Хортице per vas nefendum, и ее влажные бедра, обращенные к мерцающему небу, покрываются лунным загаром: Твинкль - так зовут нимфу, погрузившую губы в зеленый бархат мха у подножия дуба, чьи листья не щадят никого: