Как я завидовал своим товарищам! Ну, хоть бы приподняться, хоть бы выглянуть в окно, полюбоваться на толпу ликующих, на торжествующий народ!
Но ведь и я живой, черт возьми!
Что греха таить, бывали за эти четыре года минуты, когда казалось - конец, не выжить, не дожить... Победа казалась несбыточным сном... Но, слава богу, эти минуты затмения надежды позади, надежда сбылась.
Настал долгожданный праздник. Я дожил до него, раненый-перераненый, какой-никакой, а живой. Я увижу родной Баку, наш дом, маму, сестру... Мама проводила троих сыновей на фронт... Вернусь только я один. Хорошо, хоть один сын вернется, хоть один... Бедная мама...
Все дрогнуло во мне, все перемешалось, радость и горечь. Комок подкатил к горлу. И я заплакал. Как мальчишка, навзрыд. Никогда я так не плакал - ни до, ни после этого.
В коридоре вагона поднялся шум, топот. Станционный народ вломился в вагоны - поздравить тяжелораненых. В наше купе вошла седая старушка с курносым мальчуганом лет шести-семи с пшеничными волосами. У малыша в ручонке - свежие полевые цветы. Он, видно, плакал и прятал лицо, уткнувшись в протянутый букет. Душистые лепестки осушили мои ресницы.
- Поздравляю, сынок, с победой,- проговорила старушка, поцеловала меня, как родного, извлекла из корзины вареного цыпленка, пасхальные крашеные яйца и кулич.- Бери, ешь... Ты ведь, наверно, крови-то потерял сколько. Подкрепиться надо... Слава богу, пришел конец мукам и слезам нашим... Не сиротить уже войне людей...- Она показала глазами на малыша, который встал на цыпочки и через окно наблюдал перронное ликование, понизила голос до шепота: - Вот он... Никого не осталось на белом свете, фашист проклятый осиротил. Я его и призрела. Думает, бабка я ему... Ох, горе-горюшко... Я погладил пшеничные вихры малыша.