Сила, и только сила!

Он еще не знал, чем кончает всякая грубая сила, и потому почти весело подгонял коня в направлении к Знамеровщине. Надежда убаюкивала его.

Как хорошо, как мудро все на божьем свете!

У самой дороги он увидел телегу без коня. Ободья на колесах были сбиты, и телега стояла словно на четырех солнцах - спицы напоминали лучи.

Возле телеги ходил, скребя пальцами затылок, черный курчавый человек. Серебряная, полумесяцем, серьга. Одежда - как с собачьей свадьбы. Цыган.

- Что ты здесь делаешь, человек?

- Чиню телегу. Видно, до завтра просижу.

- А потом?

- А потом повезу на себе домой. - Цыган повернул к Яновскому недоброе чернобровое лицо.

- Что же это ты так... забавляешься? - с иронией в голосе спросил Яновский.

Цыган поковырял пальцем в чубуке и вдруг взорвался:

- Видишь ли, конь ему понравился. Даем ему от каждого добытого десятка одного коня. От котлов тоже... По закону... Мало. Я спорил. Ну и вот. Ведь это же позор цыгану. Так тяжко трудиться за свою же собственность. Ободья с колес сбили... Чтоб его везли на таких колесах, когда он получит заслуженную рану в живот: со спицы на спицу, с колдобины в колдобину.

- Это кто? - спросил непонимающе Михал.

- Кто?! Знамеровский! Король наш, черт бы его побрал... Я говорил: живите свободно, роме. Нет, посадили на свою голову шляхтича. Он был гол, как кнут, а теперь король. Дивитесь на цыганскую глупость: первый раз такое диво видите... Коровья лепешка!

Яновский слушал, удивляясь все новым бесконечным периодам, пока ему не надоело. Собственно говоря, стоило проучить нахала за непочтительные слова про шляхту, но цыган так горестно стонал, что Михалу стало жаль его.

И он двинулся дальше на своей кляче, лязгавшей наполовину оторванной подковой.