За спиной у Яновского запела труба. Трубил разбуженный Михалом "страж".

А церемониймейстер продолжал:

- Сила и мощь, опора бога, владыка кочевных стежек и уздечки, всего же превыше - шляхтич!

Снова запела труба. У трубача под носом висела большая капля и глаза были красные, как у кролика.

Не успел он окончить, как в дверях появился человек, который никак не мог быть владыкой кочевных стежек, потому что носил монашескую рясу. У человека была непокрытая голова, тройной подбородок и волосатые руки Его не успели задержать, и он, качаясь на ногах, рявкнул:

- Пугало первое, кувшиноголовое, отрепьеносное, царь белой репы, больших и малых огурцов, воробьиное посмешище, и превыше всего - дурак.

И с размаха, как дитя, сел задом на пол.

- День добрый!

Гайдуки схватили его за руки, но он, упираясь, кричал во все горло:

- Изыдите, грешники! Покаяние наложу. Блуждаете сами, аки собаки, путь свой потеряв, пастырей позорите. Аки Елисей, медведиц на вас напущу, раскрошу вас ослиной челюстью!

Елисея гайдуки испугались. А человек счастливо пел, сидя на крыльце:

Как была я молода,

Как была я нежна...

И вслед за этим, без всякой логики:

Хоть с медведем у берлогу,

Абы не у батьки.

За этим зрелищем Михал не заметил, что в дверях уже стоял сам король, заспанный, обрюзгший, и громко сопел носом. На нем была рубашка до пупа, и на голове серебряный обруч. Якуб напоминал Аполлона, когда богу было под сорок и он густо зарос дремучей растительностью.

Ни единого седого волоска в патлах, низкий лоб, широкая грудь, длинные сильные руки, коротковатые для туловища ноги, крепко стоявшие на земле.

- Ты кто такой?

- Изыди, сатана! - вдруг завопил монах. - Неудобоносимый ты куроед, мясоед, яйцеед!

- Замолчи, митрополит, - сказал король. - Оттащите его в соответствующее сану место.

Гайдуки подхватили монаха и потащили, но он еще какое-то время упирался, вырывался и при этом кричал, плевался и производил всякие иные действия.