Я ошарашенно глазел и вдаль, и по сторонам. Трудно мне было не то что воспринимать увиденное, а увязывать его с кое-какими старыми моими, представлениями о Пекине и вообще о Китае. Конечно, я слегка автошаржирую, но думал, приблизительно, так: три четверти населения крестьяне, причем крестьяне бедные... живут они чуть ли не в землянках... по колено в воде разводят рис... на тех же участках земли иногда выращивают карпов... соха, мул, мотыга, все, за редкими исключениями, как тыщу лет назад... да и сейчас ни тракторов, ни машин что-то не видать на полях... на горбинах волокут крестьяне с лоскутных полей лук-порей, наверняка тут его обожают... остальная четверть населения, полагал я, все еще варит чугун в домашних домнах... делает вручную ракеты и водородные бомбы или торчит с утра до вечера на партсобраниях, где мурлычет интернационал, пьет зеленый чай, лопает черепах, осьминогов, каракатиц, ласточкины гнезда, акульи плавники и в перерыве между этими гурманскими блюдами сопротивляется попыткам миллионов передовых студентов поставить страну на рельсы передовой демократии, с которых, кстати, то и дело сходят в Америке поезда правосудия, здравоохранения, деловой честности, безопасности граждан городов и так далее ...

Одним словом, в те минуты, как, впрочем, и в следующие восемь недель нашего пребывания в Китае, я был рад, что новые впечатления моментально выветривают из башки массу невежественных представлений, а уж взбадривают они так, что не покемарить тянет после нудноватого перелета, а глазеть вокруг, глазеть и глазеть. Открыл окно - сразу ворвались в машину миазмы техпрогресса, довольно едко облагороженные аммиачной вонищей свиного навоза, по осени завозимого на поля.

И все же в те минуты было мне не до "зеленых" размышлений насчет очевидности хреноватого состояния экологии, которое не только окромя улавливаешь, но и носом, к сожалению, учуиваешь. Неприятно, надо сказать, поразили меня - и еще не раз будут поражать - кучи всякого придорожного мусора, то ли бездумно, то ли преступно сброшенного куда попало.