Пока он, присев на корточки, прикуривает от уголька, мы начинаем расспрашивать его о здешних местах, об этом озере, водится ли здесь лыска, хитрющая болотная плавуха, предпочитающая именно такие вот камыши.

- Водилась и лыска,- глухим, почему-то недовольным голосом отвечает нам конюх.- Еще я помню, озеро это было вдвое больше, тянулось аж вон туда,угрюмо кивает он вдаль.

Курит наш собеседник как-то сердито, сплевывает, хмурится. Нам неловко, что он хмурится, к тому же нс знаем, чем он недоволен: то ли том, что мы забрались сюда, то ли свои у него какие-то неприятности. Поднесли чарку, не отказался, но и это не развеселило его. Все тем же глуховатым голосом рассказывает, что недавно здесь олени объявились было, где-то их, видимо, распугали, так они перекочевали сюда, в Чары-Камышах последнее убежище себе нашли. Колхозные косари сено косили и выкосили в траве двух оленят. Совсем маленькие были, еле на ногах держались. Забрали их девчата на ферму, выпоили молоком, как телят. Теперь их фотографировать из города приезжают.

- А матери что - не было?

Конюх насупился, помолчал.

- Олениху шульговские затравили. Окружили, хотели поймать, так она куда - к Днепру. Бросилась в воду и давай на ту сторону плыть, прямо на заводы.

- Ты смотри! - восклицает пожарный.- Ни грохота, ни огня домен не испугалась!..

- До середины доплыла, но там охотнички тоже нашлись. Рыбаки-браноньсры ночные с сетью бросились на нее, накинули невод на голову и...- колхозник сердито махнул цепью,- потопили.

Мы молчим, не находим слов, чтобы выразить свой гнев и презрение к бесчестным том браконьерам. Подлые душонки... мы словно видим, как, спасаясь, плывет затравленная олениха через Днепр, плывет, задыхаясь, прямо на черные индустриальные чащи нашего города, не пугаясь, что там до небес дым, и грохот, и зарева над домнами да мартенами... Не боялась этого, будто чувствовала, что нашла бы себе там защиту и спасение.