Лаптев вздохнул, присел возле жены, обнял ее за плечи и уложил на диван. И просидел с нею битый час. Уговаривал, успокаивал. Компресс менял и давал лекарство. Но делал все машинально, мыслями же был за стеной, возле сына.

Наконец жена успокоилась и сказала ему сварливо:

- Чего сидишь? Иди разговаривай с любимым своим.- И тут же шепотом запричитала: - Разузнай, чего у него, дурака, в голове... Господи, ведь посадить могут его, Сема...

Лаптев включил жене телевизор; уходя, плотно прикрыл за собой дверь. Но к Алешке в комнату не пошел, потому что почувствовал голод. Зверский голод. Обедал-то двумя пирожками, а завтракать крепко не привык.

Суп был еще теплый, и Лаптев жадно начал есть, откусывая большие куски хлеба. Хлеб был свежий.

Алешка показался в дверях кухни и остановился в нерешительности. Лаптев трудно сглотнул кусок и, боясь, чтобы сын не ушел, махнул рукой ему и лишь потом сказал сдавленно:

- Чего стоишь? Есть-то все равно надо. Не помирать же теперь. Наливай, еще не остыло.

Усевшись через угол от отца, Алешка принялся за еду. Лаптев стал хлебать медленнее, искоса он глядел на сына. Тот всегда из миски ел. Тарелки было мало. А сейчас Лаптев поглядел и увидел, что ручища у Алешки чуть не в миску величиной. "Такой ручонкой ахнуть, - подумал он. - Тут не то что кровь, тут мозги могут брызнуть". А рука была хоть большой, но детской, мальчишеской. Какая-то царапина тянулась по гладкой нежной коже запястья. Заусеницы возле ногтей топырились. "Стень, стень, забери мои заусень", - вспомнился материн и бабкин заговор. "Стень, стень..." - и потереть о стену. Помогало.