Теперь можно было идти к редактору, чтобы официальное согласие получить, и тогда уж начинать основательный разбор.

Редактор был у себя. Он занимался цветами. В просторном кабинете их было немало.

Широко плелся возле стены, по лесенке, восковой плющ гойя, который цветет снежными малыми звездочками, такими душистыми, что в пору его цвета из комнаты не уйти, недаром росинка меда поблескивает в каждой его чашечке.

С книжного шкафа пушистой бородой свисал аспарагус, а по-русски так просто "кудельки". Ползучий фикус, "бабьи сплетни", барвинок тянулись из горшков зелеными прядями. Буйно цвела "невеста". Поток зелени ее, падавший из деревянного ящика до полу, словно фатой, был накрыт легкой пеной белейшего цвета.

Возле окна иноземная гостья колумнея светила высокими язычками алого пламени. И зеленый лист ее, закрывавший стену, отливал медью. А еще одна гостья, фризия, поднимала из широких розеток стреловидных листьев сочные стебли с радужным веером красно-желтых перьев.

Цветов было много. По стенам, на окнах, да еще на каких-то хитрых треногах, подставках, полках и полочках. Много было цветов, и оттого казалось, что свет в этой комнате несколько иной, зеленоватый.

И хозяин всей этой красоты, редактор, сейчас любимым делом занимался: с лейкой и грабельками ходил он от горшка к горшку и поливал цветы осторожно, рачительно, что-то бормотал ласково, словно малых детей кормил, уговаривал.

- Александр Иванович... - начал с порога Лаптев. Но редактор ему граблями погрозил: погоди, мол, и, лишь опорожнив лейку, обернулся к вошедшему.

Без пиджака, в просторных штанах на подтяжках, широкозадый, с лейкой и грабельками в руках, с жидкими, по-дьячковски длинными волосами, редактор сейчас как нельзя более отвечал своему прозвищу - дядя Шура. Так его, конечно, за глаза в редакции звали.