А профессор наш Николаев только в землетрясеньях измерен, молчит. Подарили ему два мотора, один мне отдали за распорядительность, а сюсьмограф этот самый постановили при делегации в Питер откомандировать.

Продал я свой моторчик спекулянту одному тут, армянину Корябе, — на Кавказском фронте жизнь моя тогда происходила, — получил колечко с яхонтом, али с чем… Профессор свои моторы рогожей прикрыл и записку длинную (день писал) привязал к ним на шнурок. И сурик свой рядом положил.

— Чего, — спрашиваю, — сурик не берёшь?

— Я, — отвечает, — домой хочу. Не надо мне сурика, мне Петербургская губерния дороже. Поедем.

Поставили мы на мандаты штемпель в баранье копыто, поехали. А сурик я профессорский связал, так через плечо два пудика краски взвалил, и поехали мы. Дорога тогда, знаешь, потная была. Сижу это я на сурике, покуриваю, народу тут, как вшей в окопах. В волосе сапоги, в брюхе чьи-то пальцы, на плечах — народ, а тут ещё профессор мой, делегат Николаев, политические споры в разговорах ведёт.

— Через две недели, грит, большевиков не будет, и возможно Корнилов воцарится. Тогда опять вам обратно придётся ехать.

И такая курва беззубая, тут ему все слова говорят, а он в ножках сюсьмограф держит, под очками глазами виляет и кроет:

— Глупостев наслушались и бежите. Совести у вас нету.

А сказал он это неправильно, потому с большей совести от фронтов бежали. Стыдно зря людей изничтожать. Выбрался тут делегат, конечно, хотел профессору за пакости такие по мусалу съекономить. Отговорили. На разъезде только одном, через окно, понужнули старичка на платформу, тоненький был старичок, однако на подрамнике полштанины оставил.

Превосходно. Сюсьмограф тоже хотели выбросить, однако заявил тогда я:

— Шпентель обозначает народное достояние, надо мне его товарищи, в Питер доставить.

Порешили оставить при мне. Так я на сюсьмографе да на сурике и дремал дорогу. А как совсем поворачивать мне на Питер, заныло, парень, сердце, прямо, как переломлено, что говорю я народу в вагоне-то: