— Поедем, профессор Николаев, в деревню, поможешь машинку поставить, а то опять баба ругаться начнёт. Бабам всё неладно.

Отказался тот. Носом швыркнул и дверь чужими поленьями заставил. Дрова-то соседей были по квартире.

Ладно. Приезжаю в дом, только захожу, а в избе — гулянка, деверя в гости приехали, жена угощает. Увидела меня, орёт:

— Ты, — грит, — нарушитель жизни, паскуда. В город, девок на продукты выменивать…

И пошла, и пошла. Я это успел только:

— Вот, мол, каки-таки девки, сюсьмограф правильной привёз.

— Знаем.

Да ка-ак треснет стулом по сюсьмографу. Только дрыгнул. Деверя-то до поту хохотали. Хотел было я её дёрнуть раз, другой для порядку, да прах её простил. А поп дразнит:

— Люстра-то вернее измерит. И бить жалко, блестит.

Ночью в кровати-то рассказываю профессорские штуки, хохочет баба:

— Покажь этова самово профессора.

— Не поедет, — говорю.

— Но-о, дай полпуда масла, поедет. Пущай к паске самогон сварит. Покажь.

— Покажу, коли полпуда отделишь.

А только полпуда, парень, на профессора пожалела. Сама, грит, в город съезжу, а на десять фунтов котиковый сак выменяли, а на другие десять — часы такие золотые — зовут-то больно потешно — хреномер. Как надавишь сбоку на пупочку, так тебе сикунды зачастят, будто мышь скребёт, так и кроет, так и кроет…