- Мне бы не травы, мне бы травки... - силюсь улыбнуться.

- Шутишь все, - озабоченно бормочет он, приближается осторожно, садится рядом на корточки. Дышит тяжело.

- У тебя нет, Юрок, случайно холодной котлеты за пазухой?

Молчит; губы сжаты, сухие. Не могу понять выражения его глаз. Резко наклоняется ко мне, и дрожащим шепотом вдруг в ухо:

- Слышь, старичок... отдай, а? На хера они тебе, все равно ведь помрешь скоро. Они такие... теплые... греют. Ты же их на тот свет все равно не заберешь... А я... я еще жить буду. Меня завтра старый родомысл в светоч Двиновку переводит, на сев. В Двиновке, говорят, всегда хлеба много... Отдай, а?

- С ума сошел? - я с трудом разбираю его речь, слова рассыпаются, как шестеренки разбитых часов.

- По-хорошему отдай! - шипит он яростно и тянет ко мне тощие руки-грабли с растопыренными пальцами. - По-хорошему отдай!

- С ума сошел? - механически-бессмысленно повторяю я.

Внезапно его пальцы смыкаются на моем горле, наливаясь пружинистой сталью.

Спутанная борода колет лицо; смрад изо рта, булькающий хрип:

- Отда-а-ай!! - выкатывает обезумевшие глаза.

Моя ладонь, независимо уже от заходящегося последней судорогой тела, ныряет под матрац, набитый гнилой соломой, сливается с гладкой деревянной рукоятью, делает резкое движение вверх и вбок... Юрка визгливо и коротко всхлипывает, сучит ногами. Помогая себе другой рукою, я быстро переворачиваю его на спину и всем весом налегаю на нож. Похрустывая, он медленно входит в тело до отказа. Мой друг дергается несколько раз, но затихает быстро. Вытаскиваю лезвие и жадно приникаю губами к ране, кровь бьет из дыры в Юрке неровными толчками. Ух, горячая! До чего мерзкий вкус... Надо, надо! Заставляю себя пить - и с каждым глотком чувствую, как возвращаются силы. Надо: это лекарство, это лекарство!

Отираю липкий рот рукавом, по-деловому встаю на ноги. Верный "Longines" показывает без трех минут восемь.