- Большой, сильный, одной рукой десять пудов поднимает... Как крикнет: "Гей, малый!"-так по всему дому слышно. Славный такой, добрый... и молодец! Ни перед кем, бывало, не струсит. Отличное было наше житье, пока нас не разорили! Говорят, он теперь совсем седой стал, а прежде такой же был рыжий, как я. Си-н-лач!

Давыд никак не хотел допустить, что мы останемся в Рязани.

- Вы-то уедете,- заметил я,- да я-то останусь.

- Пустяки! Мы тебя с собой возьмем.

- Ас отцом-то как быть?

- Отца ты своего бросишь. А не бросишь - пропадешь.

- Что так?

Давыд не отвечал мне и только нахмурил свои белые брови.

- Вот как мы уедем с батькой,-начал он снова,- найдет он себе хорошее место, я женюсь...

- Ну, это еще не скоро,-заметил я.

- Нет, отчего же? Я женюсь скоро.

- Ты?

- Да, я; а что?

- Уж нет ли у тебя невесты на примете?

- Конечно, есть.

- Кто же она такая? Давыд усмехнулся.

- Какой ты, однако, бестолковый! Конечно, Раиса.

- Раиса!-повторил я с изумлением.-Ты шутишь!

- Я, брат, шутить и не умею и не люблю.

- Да ведь она годом тебя старше?

- Что ж такое? А впрочем, бросим этот разговор.

- Позволь мне одно спросить,- промолвил я,- знает она, что ты собираешься на ней жениться?

- Вероятно.

- Но ты ей ничего не открывал?

- Что тут открывать? Придет время, скажу. Ну, баста! Давыд встал и вышел из комнаты. Оставшись наедине, я подумал... подумал... и решил, наконец, что Давыд поступает как благоразумный и практический человек; и мне даже лестно стало, что я друг такого практического человека!

А Раиса, в своем вековечном черном шерстяном платьице, мне вдруг показалась прелестной и достойной самой предан-ной любви!