Собравшийся народ, будь его хоть сколько, тоже лошадь не поставит. Да еще в перепутанной упряжи и оглоблях, раскорячившихся, как соскочившие троллебуйсные штанги (но это образ из других обстоятельств. Забудем его. Никаких тут штанг ни в воображении, ни в наличии быть не может).

Можно, конечно, оглобли и дугу перепилить, постромки, где выйдет, распутать, где нет - разрезать. И что дальше? К тому же - это портить добро и абсолютная фантазия.

Словом, гужевой народ в таковых обстоятельствах всегда озадачивался, а писателей рвущая душу сцена, наоборот, занимала, - поскольку у милосердия получался разнотык с безвыходностью и необходимостью. Как родовые, например, муки.

Впервые запрягши коня, люди обрекли себя на эту нравственную одноходовку, ибо не в силах человеческих что-либо поделать с упавшей лошадью. Нужна все равно лошадиная сила.

Ну хорошо! Возница, матерясь, обошел свою беду с морды и потянул за поводья. Это как мертвому припарки. Лошадь пытается тянуть за поводьями шею, но сделать это не может, потому что у одного глаза - хомут, дуга, ледяной желвак, а в другом маячит татарская смерть.

И остается - бить. Но не просто, а так, чтобы конь от боли обезумел. Кнутом по глазам, сапогами под пах, дубиной по ребрам, по морде, по каждому мордину месту, и если ты возница - то есть зимой бесчувственная тварь, то стань бесчувственным тысячекратно, обнаружь в себе дурь и злобу крепостных предтеч, заплачь дымными слезами тятиной курной избы, исплюйся ненавистью двуперстников-страстотерпцев, бей, как налима ради печенки мучают, как хлеб молотишь или как бабы щепетильно мелким крестом вышивают, и, не слабея в ударах, а, наоборот, зверея, десятерея, хренея, подливая кровь к глазам, сломав об лошажью морду кнутовище, отчего зверея еще больше, - бей ее! И уж совсем сатанея, что спичек вот нету - тряпку каку поджечь и под хвост ей сунуть, бей, блядь такую, бей паскудину такую, бей, мужик, понял! Чего запыхался?..