...Про этого совсем теперь неразличимого во тьме мальчишку я знаю много, хотя, честно говоря, не так чтобы очень. Знаю, например, что он утирает рукавом нос и рукав от этого залоснился, что не решается вылезти утром из-под одеяла, потому что от утра осталось только название - на самом деле оно декабрьская ночь. И когда в комнате замерзла вода в стакане, из-под одеяла не вылезают. И он врет, что болит сердце. И мать верит. И его освобождают от физкультуры. А все потому, что глумится учитель, хотя ты всего-навсего боишься навернуться с брусьев. И получается замкнутый круг. И ты начинаешь бояться упасть со всего. И никак не поверишь в себя, в свою ловкость и свои мышцы, а они могли бы получиться красивые и сильные, что, между прочим, обеспечивает необходимую для жизни наглость...

Да. Я кое-что про него знаю...

- Шпион вы, что ли?

- Я тут жил.

- Когда это вы тут жили?

- Как тебе сказать... Я  сейчас тут жил.

- Чудно! Вас что - брат прислал?

- Хочешь, провожу...

- Не надо. Вам некогда...

- Мама с ума сходить будет ...

- Не будет... Она надомница...

- Значит, остаешься. Так и должно быть...

- Я художественным свистом умею свистеть.

- "Танго соловья", наверно?.. Ну-ка я еще гляну...

- Стоят?

- Как пеньки на косогоре...

- Позорники они!

Мне, своевольному автору, охота сказать, скажем, вот что (я ведь могу повернуть куда хочу, например, что эти чудовищные дети ждут не его, а одного дурачка с Шестого проезда, а тот сидит сейчас в угольной яме, и холодно ему там жуть как):

- Слушай, мальчик! Это ждут не тебя. На этот раз не тебя. Я знаю точно. Но ты все равно сиди, пока им не надоест. Они вот-вот жрать захотят и отвалят воровать по марфинским коровникам брюкву...Тогда пойдешь вон по той дороге. Запомни - вон по той... А я...

А чего я?

А я взял и все написал.

Считайте, что перед вами написанное сперва старой, которая была вначале, обмотанной нитками самопиской, а потом краденой, которая исчезла тяжелеть чернилами от другого.