Тамаре Иннокентьевне казалось, что сколько она помнила себя, столько она знала и Саню. Их семьи (старые московские фамилии) были знакомы с незапамятных времен. Она помнила Саню миловидным мальчиком в белой крахмальной рубашечке с шелковым черным бантом в горошек и нотной папкой. И ухаживать за ней, несмотря на то что был двумя годами моложе, он начал задолго до появления Глеба. Она знала его высокомерным, очень красивым юношей, знала молодым человеком с определившимся характером баловня судьбы, знала способным музыкантом и сочинителем, сравнительно рано получившим известность, знала она и годы его расцвета, совпавшие с их сближением, и теперь, столкнувшись с ним под самый занавес, в самой неприглядной житейской ситуации, она видела его жестко и без прикрас, тем глубинным внутренним беспощадным зрением, которое не дает возможности спрятаться и от себя.

И все-таки теперь, когда их жизнь так далеко и безвозвратно разошлась в бесконечно разные стороны и обрела необходимую и неизбежную законченность, не оставившую больше никакой неясности и никакой надежды, Тамара Иннокентьевна не могла не удивляться фатальной настойчивости судьбы, ставившей этого человека рядом с ней в самые тяжелые, непереносимые минуты.

- Ничего, ничего, - успокаивающе приговаривал он, входя в комнату с чашкой и опережая ее торопливое встречное движение. - Я столик пододвину, отдыхай, тебе надо отойти. С сахаром? С медом? - спросил он. - Я на кухне мед нашел.

- Ничего не надо, - сказала она. - Просто хочется пить.

- Хорошо...

Он поставил чай рядом с ней на круглый ночной столик,.

ноздри у него слегка дрогнули, в углах рта опять появилось забытое выражение затаенной глубокой обиды.

- Разумеется, ты сидишь и мучаешься. - Он привычным охватывающим жестом погладил бородку. - Никак не можешь понять, каким образом я очутился здесь. Неужели в самом деле не помнишь?

- А что такое, Саня, я разве должна что-то помнить? - неуверенно пожала плечами она.