- Говори только за себя, - попросил я, прощаясь за руку с Рыжим и остальными ребятами. - До субботы. Сам, может, не приду, но ящик вина доставлю. Пока. Всем пока.

- Что говорить Ленке, если прибежит? - спросил Пашка, имея в виду мою жену.

Это уже попахивало провокацией.

- Не прибежит, не волнуйся, - ответил я, уходя. А что еще можно сказать в такой ситуации?

Танька нагнала меня на лестнице. Мы молча спустились вниз, вышли из подъезда, а на дворе - у Пашки окна были завешены грязной ветошью - на дворе только начинало смеркаться. Танька залезла в машину, достала из бардачка бутылку портвейна, и мы пошли вниз, к оврагу, по-прежнему молча, но теперь уже оба знали, куда идем и зачем. Было горько. От всех наших прошлых недоразумений, ссор, даже драк, от всех наших поисков и потерь друг друга, от честной дружбы и хулиганской любви в подъездах и окрестных кустах остался только один маршрут: вниз по тропинке от Севкиной голубятни и два часа на пруду - раз в два, раз в три месяца, можно даже без слов, вот как сейчас. Как-то ловко и гадко обворовались мы с этим маршрутом, и обидней всего, понимаете, было иметь память, потому что мы были созданы друг для друга, а такое не забывается.

- Гена, - сказала Танька, когда мы прошли овраг. - А ты ведь еще не поздравил меня. Забыл?

Я промолчал. Танька заступила дорогу. Мы остановились; до пруда оставалось метров полста.

- Какая муха тебя укусила? Ты не рад, что у нас с тобой появились деньги?

- У нас? - переспросил я. - Рад. Искренне рад. Замечательная такая тысяча, за которую не надо отчитываться перед мужем. Нашим мужем.

- Осел, - сказала Танька.

- Да нет, просто все стало на свои места. Ты действительно играешь в две игры, Танька. А нормальный человек, как сказал Пашка, должен играть в свою игру.

- Осел, - повторила Танька. - Моя игра - это ты. Ты, а не деньги. Плевать я на них хотела, если тебя не будет, ясно?