- Про это не надо, - попросил Пашка. - Короче.
- Тогда сам, - обиделся Рыжий.
- Давай-давай, - сказал Пашка. - Цицеронь дальше, только короче.
А Севка спросил, при чем здесь чертановское лото. Рыжий обиженно помолчал, потом опять завелся про то, каким девственным был в ту пору чертановский лес. Я подозвал Вику, мы сняли платьице, майку, поспорили насчет косынки, но я настоял - косынку оставили, Вика погладила себя по животику и побежала, голенькая, на травку. Я почувствовал, что уже хмелею, хотя еще не выпил ни капли, - хмелею от возбуждения, от бутылки в руках у Рыжего, от радости за Вику, которой щекотно бегать по траве босиком. Так приятно, когда хоть что-то сбывается в этой жизни.
Там, на травке, был целый парад колясок, при них хлопотали молоденькие мамаши из общежития - все крутозадые, бледные, замученные такие, личики совсем еще девичьи, только глаза схвачены чем-то птичьим и подбородки расплылись, обещая в скором будущем баб. Другие давно бы уже разорались на предмет оскорбления общественной нравственности, а эти - так, приглядывают за нами, вроде как Севка. В общаге своей, на лимите, они всякого хлебнули и насмотрелись, так что закалка у них наша, чертановская, и удивить их труднее, чем всяких там бдительных барышень, это точно. И Вике с ними неплохо: уже качает чью-то коляску, самую красную, оглядывается на меня и видит, что я радуюсь вместе с ней. Вот и все, что нужно для счастья моему лягушонку.