- Прелегкомысленное сочинение, - пробормотал Штааль.

- Вы еще молоды, - сказал Баратаев. - Доживши до старости моих дней, не будете читать подобного, но к другому потянетесь бессомненно. Молодость немалых сует притчина. С годами, сударь, когда обманетесь суетою пустого счастия, сколь многое пройдет, видя смерть неминуему: и легкомыслие, и бездельная корысть, и горделивость роскошелюбия...

"Сам-то в карете ездишь - пять тысяч дешево, - подумал Штааль. Надоели мне твои проповеди... Подарил бы мне своих лошадок, уж я на себя возьму грех роскошелюбия, так и быть".

- Но сударь, естли вправду чувствительна душе вашей ее милость, сказал хмуро Баратаев, - то в мирознании могли бы найти путеводителей... О науке древнейшей и таинственной говорит мудрый Соломон: "внемлите, я царственное глаголю"...

Он помолчал, затем начал снова:

- Намерен я, сударь, в немедленном времени убраться в земли чуждые. В сей вояж и вас взял бы с охотою. А естли вам того имение не дозволяет, то могу одолжить деньгами ради приватных услуг. Пока же милости прошу часто бывать для доброго знакомства, дом мой вам открыт.

- Благодарю, сударь, за великую вашу бонтэ, - сказал Штааль, вспыхнув от удовольствия. - Почту за особливую честь... А как, осмелюсь спросить, порешили насчет пиесы, которую будем играть на вашем театре?

Баратаев с недоумением уставился на молодого человека.

- Ах да, - сказал он равнодушно. - Играйте, что хотите. Какую-нибудь смешливую фарсу - ну, "Горе-богатыря Косометовича" или "Фигарову женитьбу". Гандошкина можно выписать, он славно песни играет. Или иудейский оркестр, что остался от князя Потемкина... Да стоит ли, сударь, о пустяках думать?

- Может быть, разрешите сыграть "Гонимых"? - спросил вкрадчиво Штааль и пояснил в ответ на вопросительный взор Баратаева: - "Гонимые", слезная драмма господина Хераскова, поэта нашего первейшего. Прекраснейшее сочинение.