- Кто это? - спросил я Ермолая.

- Это? Недопюскин, Тихон Иваныч. У Чертопханова живет.

- Что он, бедный человек?

- Небогатый; да ведь и у Чертопханова-то гроша нет медного.

- Так зачем же он у него поселился?

- А, вишь, подружились. Друг без дружки никуда... Вот уж подлинно: куда конь с копытом, туда и рак с клешней...

Мы вышли из кустов; вдруг подле нас "затякали" две гончие, и матерой беляк покатил по овсам, уже довольно высоким. Вслед за ним выскочили из опушки собаки, гончие и борзые, а вслед за собаками вылетел сам Чертопханов. Он не кричал, не травил, не атукал: он задыхался, захлебывался; из разинутого рта изредка вырывались отрывистые, бессмысленные звуки; он мчался, выпуча глаза, и бешено сек нагайкой несчастную лошадь. Борзые "приспели"... беляк присел, круто повернул назад и ринулся, мимо Ермолая, в кусты... Борзые пронеслись. "Бе-е-ги, бе-е-ги! - с усилием, словно косноязычный, залепетал замиравший охотник, - родимый, береги!" Ермолай выстрелил... раненый беляк покатился кубарем по гладкой и сухой траве, подпрыгнул кверху и жалобно закричал в зубах рассевавшегося пса. Гончие тотчас подвалились.

Турманом слетел Чертопханов с коня, выхватил кинжал, подбежал, растопыря ноги, к собакам, с яростными заклинаниями вырвал у них истерзанного зайца и, перекосясь всем лицом, погрузил ему в горло кинжал по самую рукоятку... погрузил и загоготал. Тихон Иваныч показался в опушке. "Го-го-го-го-го-го-го-го! - завопил вторично Чертопханов... "Го-го-го-го", спокойно повторил его товарищ.

- А ведь, по-настоящему, летом охотиться не следует, - заметил я, указывая Чертопханову на измятый овес.