Неплохов подошел к нему и зашептал, давя рукой на плечо, наклоняя к себе:

- Вадь, в Москву я позвоню... Ты извини, это иностранцы. Они не поймут, что у нас на душе.

Он сделал упор: "у нас".

- Подожди полчасика. Я на шахту с ними, так и быть, не поеду, и мы потолкуем.

- Ладно... Я вечером вам позвоню.

Он медленно вышел.

* * *

Дома что-то произошло. Какая-то перемена была даже в запахе - пахло духами. Из отцовской комнаты вышла женщина.

Он не шелохнулся, когда она поцеловала его, только чуть повел головой, чтобы не в губы. Она отстранилась, и он увидел, как мать постарела. Сквозь пудру ее лицо светилось желтизной, волосы поредели и были плохо покрашены.

- Вон ты какой... - сказала она и не договорила до конца.

По ее тону он догадался, что она имеет в виду. "Большой, незнакомый, чужой".

- Я виновата перед вами, - вымолвила она и заплакала.

Он пошел умываться. Долго плескал водой, бесцельно набирал ее в пригоршни и сливал. Войдя в свою комнату, увидел мать. Она смотрела на фотографию Кассиуса Клея, лежавшую под стеклом письменного стола.

- Ты зачем приехала? - спросил он. - Отец при смерти.

- Я знаю, - перебила она. - Я буду ухаживать за ним.

- А, - сказал Вадим.

- Но я вернулась! Я пойду в больницу, он меня простит...

Она замолчала, глядя на Вадима униженно и нежно. Он дрогнул. Он ощутил, что не может возразить, что у него нет ни мужества, ни сил стать судьей ее жизни с отцом.

Ему хотелось обнять мать и утешить; он не сдвинулся с места.

- Мне надо идти, - сказал Вадим. - Ты поешь... В холодильнике там все есть. - Он кивнул и быстро вышел.

Из отцовской комнаты он позвонил Неплохову.

- А я собрался тебе звонить, - сказал тот. - Должны из Москвы прислать хорошего нейрохирурга.