К тому же в каждом выступлении она "вспоминает" что-то новое. В одном таком воспоминании о виденном ею у Гумилева пистолете, о котором в деле (не странно ли?) не говорится ни слова. Вспоминает она и о найденных и не фигурирующих поэтому в деле листовках, и об "очаровательном следователе Якобсоне", на допросах якобы читавшем стихи Николая Степановича (и не знавшем, как мы видим, до конца процесса, как зовут его великого подследственного), и о том, что Гумилев стоял во главе ячейки и раздавал деньги ее членам (по Одоевцевой выходит, что и М.Шагинян - член ячейки), и о многом-многом другом...

Теперь я позволю себе сообщить еще об одном документе, имеющемся в деле: "Дорогой Котик... ветчины не купила я...колбасу не сердись. Кушай больше, в... хлеб каша пей все молоко, ешь булки. Ты не ешь и все приходится бросать, это ужасно. Целую твоя Аня".

Я поставил многоточия вместо слов, которые ни сотрудники управления, ни я не смогли расшифровать.

Записка, написанная карандашом на папиросной бумаге узкими высокими буквами - это тоже укор тем, кто "вспоминал", будто Анна Николаевна Энгельгардт после ареста мужа отреклась от него и ни разу не навестила...

В опубликованной в "Московских новостях" заметке я назвал имена шести, подписавших ходатайство в защиту Гумилева в 1921 году. Ходили легенды, что за Гумилева ходатайствовали и многие другие. Рассказывали о депутации профессионального Союза писателей, о том, что ездили к властям большим и малым, называли имена Оцупа, Вылковысского, Ольденбурга, Чуковского, говорили о телеграмме Ленина. Никаких сведений об этом в деле не содержится...

...Учитывая несомненный интерес культурологов, литераторов, историков к делу Гумилева, принято решение по окончании производства по делу опубликовать его материалы в журнале Советского фонда культуры "Наше наследие".

Для этого с делом следовало бы познакомиться еще раз и подробнее.

VII. Не Боги сажали