- А потом чего не женился?

- Когда?

- Ну, со службы-то пришел...

- Да где! Тада служили-то по сколь!.. Я раньше время пришел, с пленом-то с этим, и то... лет уж тридцать пять было - ждать, что ли, она будет? Эх, и умная была! Вырастешь - бери умную. Красота бабская, она мужику на первое время только - повыхваляться, а потом... - дядя Емельян помолчал, задумчиво глядя на огонек, посипел "козьей ножкой". - Потом требуется другое. У меня и эта баба с умом была, чего зря грешить.

Бабку Емельяниху я помнил: добрая была старуха. Мы с ними соседи были, нашу ограду и их огород разделял плетень. Один раз она зовет меня из-за плетня:

- Иди-ка суда-то!

Я подошел.

- Ваша курица нанесла - вишь, сколь! - показывает в подоле с десяток яиц. - Вишь, подрыла лазок под плетнем и несется тут. На-ка. С пяток матри (матери) отдай, а пяток, - бабка оглянулась кругом и тихо досказала, - этим отнеси, на сашу (шоссе).

На шоссе (на тракте) работали тогда заключенные, и нас, ребятишек, к ним подпускали. Мы носили им яйца, молоко в бутылках... Какой-нибудь, в куртке в этой, тут же выпьет молоко из горлышка, оботрет горлышко рукавом, накажет:

- Отдай матери, скажи: "Дяденька велел спасибо сказать".

- Я помню бабку, - сказал я.

- Ниче... хорошая была баба. Заговоры знала.

И дядя Емельян рассказал такую историю.

- Сосватали мы ее - с братом старшим ездили, с Егором, она - вон талицкая (это через речку), - привезли... Ну, свальба (свадьба)... Гуляем. А мне только пинжак новый сшили, хороший пинжак, бобриковый... Как раз к свадьбе и сшили-то, Егорка же и дал деньжонок, я-то как сокол пришел. И у меня прямо со свадьбы этот пинжак-то сперли. Меня аж горе взяло. А моя говорит: "Погоди-ка, не кручинься пока: не вернут ли". Где, думаю, вернут! Народу столько перебыло... Но знаю, што - не из нашенских кто-то, а из талицких, наверно: наш-то куда с им денется? А шили-то тада на дому прямо: приходил портняжка с машинкой, кроил тут же и шил.