Два дня, помню, шил: тут же и питался, и спал. Моя чо делат: взяла лоскут от шитья - лоскутов-то много осталось - обернула его берестой и вмазала глиной в устье печки, как раз, где дым в чувал загибает, самый густой идет. Я не понял сперва: "Чего, мол, ты?" - "А вот, говорит, его теперь каждое утро корежить будет, вора-то. Как затопим печку, так его начнет корежить, как ту бересту". И чо ты думаешь? Через три дня приходит из Талицы мужичонка, какая-то родня ее, бабе-то моей... С мешком. Пришел, положил мешок в угол, а сам - бух, на коленки передо мной. "Прости, говорит, грех попутал: я пинжак-то унес. Поглянулся". Вытаскивает из мешка мой пинжак и гусиху с вином, теперь - четверть, а раньше звали - гусиха. Вот, вишь... "Не могу, говорит, жить - измаялся".

- Побил его? - спросил я.

- Да ну!.. Сам пришел... Зачем же? Выпили эту его гусиху, да я ишо одну достал, и ту выпили. Не одни, знамо дело: я Егора позвал с бабой, ишо мужики подошли - чуть не новая свадьба!.. Я рад без ума - пинжак-то добрый. Годов десять его носил. Вот какая у меня старуха была. Она тада-то не старуха была, а вот... знала. Царство небесное.

Было у них пятеро сыновей и одна дочь. Троих на этой войне убило, а эти в город уехали. Доживал дядя Емельян один. Соседи по очереди приходили, топили печку, есть давали... Он лежал на печке, не стонал, только говорил:

- Спаси вас бог... Зачтется.

Как-то утром пришли - он мертвый.

Для чего же я сделал такую большую выписку про великого князя Алексея? Я и сам не знаю. Хочу растопырить разум, как руки, - обнять две эти фигуры, сблизить их, что ли, чтобы поразмыслить, - поразмыслить-то сперва и хотелось, - а не могу. Один упрямо торчит где-то в Париже, другой - на Катуни, с удочкой. Твержу себе, что ведь - дети одного народа, может, хоть злость возьмет, но и злость не берет. Оба они давно в земле - и бездарный генерал-адмирал, и дядя Емельян, бывший матрос... А что, если бы они где-нибудь ТАМ - встретились бы? Ведь ТАМ небось ни эполетов, ни драгоценностей нету. И дворцов тоже, и любовниц, ничего: встретились две русских души. Ведь и ТАМ им не о чем было бы поговорить, вот штука-то. Вот уж чужие так чужие - на веки вечные. Велика матушка-Русь!