Короче говоря, я ушел. Сразу и не оглядываясь..." "Тоже поступок! А она?" "Она была с характером. За мной не побежала. Как я потом узнал, через полгода она вышла за достойного и устроенного человека лет на десять старше ее. Сейчас он... вроде Пустовых. А мне и подумать страшно, что моя бедная чайка могла выйти за меня, прожить с изобретателем пару десятков лет и потом еще и оказаться на месте Марьяны в той же моей проклятой израильской эпопее. Она была настолько порядочной, что при любых бедах меня бы не бросила. Вот до сих пор и переживала бы со мной все ужасы иммиграции. Для меня же наблюдать унижения и муки любимой женщины было бы самой страшной пыткой. Так что все устроилось наилучшим образом. Марьяну мне тоже было жалко, но это совсем другое дело. А чайка моя без меня живет себе не в чужой, а в своей стране. Если она и бывает в Изриале, то для разнообразия, после Канар, поселившись в лучшем отеле с видом на Красное море..." "И вы больше никогда не виделись?" "Нет. Я вскоре женился на Марьяне. Всю жизнь сравнивал ее с чайкой и, пожалуй, не столько любил, сколько терпел." "А она вас?" "Как видите, тоже терпела до поры до времени." "Вы поссорились?" "Можно сказать и так. Если после эмиграции жизнь становится все хуже и хуже, даже любящие супруги подспудно винят друг друга. А дальше - коса на камень. Любое слово, взгляд, жест некогда даже и любимого человека вызывает только раздражение, если не бешенство." "И вы возненавидели свою Марьяну?" "Вовсе нет! Я ненавидел только самого себя и без конца думал о самоубийстве. Но от таких мыслей до реальных планов, тем более до самого, так сказать... акта... К Марьяне же я испытывал не столько раздражение, сколько острую жалость и сходил с ума от своего бессилия облегчить ее жизнь. Но от этого наши отношения не становились лучше. Совместная жизнь превратилась в непрерывную пытку. Единственное спасение как можно реже попадаться друг другу на глаза." "Но вы же полюбили ее за десятилетия супружества?" "В какой-то мере.