- Да что лучше-то? - Не умею.

- Ну да; не умеете! Нет, вы, я вижу, не совсем глупый!

- Да не знаю, - говорю, - что же такое надо писать?

- Полезное что-нибудь.

- Например?

- Я ведь не писатель, - что меня спрашивать. Если бы я был писатель, я бы написал.

- Статью?

- Не знаю, может быть и статью.

- О чем?

- О том, чтобы всем было что жрать, - вот о чем.

- Как же это надо написать?

- Не знаю, - пишут.

- Где?

- Я не знаю; а пишут.

- Да все, - говорю, - мало куда годится.

- Оттого, что не дописывают.

- А отчего не дописывают?

- А черт их знает.

- Ума мало или смелости недостает?

- Да я не знаю.

- Вы революционер?

- Ну вот еще! Жрать всем надо, вот революция. В революцию хорошо, кто большого роста.

- Это почему?

- Потому что маленького никто не послушает.

- А вот Наполеоны-то, - ведь они оба были небольшого роста, а их слушались.

- Так это у французов; они на рост не глядят; а у нас надо, чтоб дылда был и ругаться умел.

- А вы разве этого не можете?

- Нет, не могу.

- А жрать?

Он улыбнулся, но только удивительно странно, сначала одним, а потом другим глазом, точно он не смел сразу обоими улыбнуться, и отвечал:

- Могу.

- Ну, идемте.

И он ходил со мною раз и два, и, наконец, за обычай взял со мною питаться, и освоился до того, что раз сказал:

- А я еще и другую штуку могу.

- Какую?

- Подвыть.

- Как же это?

- Здесь нельзя - страшно.

Я об этом и позабыл, но потом мы с ним как-то пошли за город в Нельи. Это был хороший вечер; мы все бродили, бродили, сели на бережку ручья и незаметно осмеркли.

Он так же незаметно от меня отлучился и где-то исчез. Я задумался и совсем про него позабыл, но вдруг вздрогнул и вскочил в ужасном испуге, и было чего: в самом недалеком от меня расстоянии громко и протяжно провыл голодный волк... И прежде чем я мог оправиться, - он завыл снова.