И как человек, немало поживший и повидавший, Шафига-ханум не могла слишком сильно горевать по поводу того, что всем людям, в том числе и ей самой, рано или поздно предстоит. Конечно, ей жаль было сестры, и жалела она ее даже не как сестру старшую, а скорее, как мать, потому что та и заменяла с самого раннего детства безвременно скончавшуюся мать для Шафиги-ханум, и с детства привыкла Шафига называть ее не по имени, а Большая сестра и до сих пор именно так к ней и обращается. И тем горше ей было сознавать, что жить сестре остается недолго, но тем естественнее и представлялась ей смерть большой сестры-чего уж там, ей самой шестьдесят два стукнуло, и разве не естественно в таком возрасте терять родителей? Дай бог всем столько прожить, сколько прожила ее Большая сестра, но тут уж ничего не поделаешь-срок ей пришел на земле, хоть и горько это сознавать...

Сама она была еще довольно крепкой и энергичной женщиной, эта Шафига-ханум, и, скажем, о том, чтобы уйти на пенсию и не думала, к тому же очень уж привыкла она к своей больнице за тридцать с лишним лет, и начальство ее не беспокоило на этот счет, как водится в некоторых иных учреждениях отработал свое, дай другим поработать, уступи место новому, молодому поколению-может, от того и не беспокоило, что опыт Шафиги-ханум часто пригождался в экстренных случаях, каких в практике окулистов бывает немало, и Шафига-ханум, крайне редко выходя на бюллетени, добросовестно работала; а так как детей ей бог не дал, а муж лет десять тому, как скончался, то и стала больница, где работала Шафига-ханум, для нее не вторым даже, а первым домом. У сестры же, Большой сестры Шафиги-ханум, напротив, детей и внуков, и правнуков было столько, что иной раз приходили Шафиге в голову грешные мысли-уж не за счет ли ее, Шафиги, одарил так щедро господь ее старшую сестру?

Вот уже месяц каждый день Шафига-ханум после работы заходила к сестре.