Рынок еще не открылся. Рабочие в комбинезонах сгружали с катеров свежую рыбу и валили ее на цементный пол небольшими кучами. Служащие в белых плотных халатах ставили карточки с цифрами - цены. Скрип канатов, крики людей, писк бесчисленного количества чаек сливались в неясный гул, который разносился по еще спящему порту. Треска, камбала, палтус, бычки, морской петух, черепахи, сельдь разложены по полу, пересыпаны крупными горошинами льда. Повсюду лужи, ручьи. Ходят люди в высоких сапогах, пьют из пластмассовых стаканчиков горячий кофе, выкрикивают что-то простуженными голосами.

В общей суете не принимал участия лишь один человек - пожилой мужчина в серой потрепанной шляпе. Он стоял неподвижно, опершись на толстую суковатую трость. Жила лишь одна голова человека. Она медленно поворачивалась то в одну, то в другую сторону наподобие вращающегося маяка.

Мы заинтересовались необычным обитателем рыбного рынка и подошли к нему.

- Вы здесь работаете?

- Да, - ответил мужчина коротко, продолжая осматривать рыбные кучи.

Разговор иссяк. Я открыл аппарат, чтобы сфотографировать чаек, облепивших снасти небольшой шхуны.

- Русская камера? - заинтересовался человек.

- Да.

- Где брали?

- У себя дома.

- Значит, русские?

Мужчина оживился. Через пять минут мы уже были друзьями. Его звали Джон Мари. Он - потомственный моряк, много плавал, был несколько раз в Ленинграде. Сейчас на пенсии, но продолжает работать: сторожит на рынке рыбу.

- Знаете, я ведь ваш старый друг,- улыбается Джон.- Участвовал в движении "Руки прочь от Советской России" Корабли с оружием мы разгружали здесь, в Абердине. Хозяева бегают, кричат, грозят, а мы знай свое дело снимаем ящики. Страшновато, конечно, было, когда пристань полиция оцепила и собиралась стрелять, но мы не струсили - вам ведь тогда туго приходилось.