- Жара, черт ее побери, - сказал Рыбников хрипло. - Однако я, господа, кажется, мешаю вам заниматься.

- Нет, ничего. Мы привыкли, - пробурчал Ряжкин.

- А что, нет ли у вас каких-нибудь свежих известий с войны? - спросил Рыбников. - Эх, господа! - воскликнул он вдруг и громыхнул шашкой. Сколько бы мог я вам дать интересного материала о войне! Хотите, я вам буду диктовать, а вы только пишите. Вы только пишите. Так и озаглавьте: "Воспоминания штабс-капитана Рыбникова, вернувшегося с войны". Нет, вы не думайте - я без денег, я задаром, задаром. Как вы думаете, господа писатели?

- Что ж, это можно, - вяло отозвался Матаня, - как-нибудь устроим вам интервьюшку... Послушайте, Владимир Иванович, вы ничего не знаете о нашем флоте?

- Нет, ничего; а разве что есть?

- Рассказывают что-то невозможное. Кондрашов слышал от знакомого из морского штаба. Эй! Патологический случай, расскажи Щавинскому!

"Патологический случай", человек с черной трагической бородой и изжеванным лицом, сказал в нос:

- Я не могу, Владимир Иванович, ручаться. Но источник как будто достоверный. В штабе ходит темный слух, что большая часть нашей эскадры сдалась без боя. Что будто бы матросы перевязали офицеров и выкинули белый флаг. Чуть ли не двадцать судов.

- Это действительно ужасно, - тихо произнес Щавинский. - Может быть, еще неправда? Впрочем, теперь такое время, что самое невозможное стало возможным. Кстати, вы знаете, что делается в морских портах? Во всех экипажах идет страшное, глухое брожение. Морские офицеры на берегу боятся встречаться с людьми своей команды.

Разговор стал общим. Эта пронырливая, вездесущая, циничная компания была своего рода чувствительным приемником для всевозможных городских слухов и толков, которые часто доходили раньше до отдельного кабинета "Славы Петрограда", чем до министерских кабинетов. У каждого были свои новости. Это было так интересно, что даже три мушкетера, для которых, казалось, ничего не было на свете святого и значительного, заговорили с непривычной горячностью.