Они прошли в горницу - тоже большая комната, очень много книг, большой письменный стол и тоже полно телевизоров.

- Почему столько телевизоров-то? - спросил Кайгородов.

- Ремонтирую, - сказал Князев, сразу подсаживаясь к столу и извлекая из ящика какие-то бумаги. - Спиноза стекла шлифовал, а я вот... паяю, тем самым зарабатываю на хлеб насущный. А мастерская у нас маленькая, поэтому приходится домой брать, - он достал бумаги - несколько общих тетрадей, - посмотрел на них. Он не улыбался, он был озабочен, как-то привычно озабочен, покорно. Садитесь, пожалуйста. Чаю, возможно, не будет... Может, и будет, если совесть проснется. Но дело не в этом. Садитесь, я не люблю, когда стоят, - Князев говорил так, как если бы говорил и делал это же самое много раз уже торопился, не интересовался, как воспримут его слова. Весь он был поглощен тетрадями, которые держал в руках. - Здесь, - продолжал он и качнул тетради, труд многих лет. Я вас очень прошу... - Князев посмотрел на Кайгородова, и глаза его... в глазах его стояла серьезная мольба и тревога. - Это размышления о государстве.

- О государстве? - невольно переспросил Кайгородов.

Князев пропустил мимо ушей его удивление.

- Мне нужно полтора часа вашего времени... - тут Князев уловил чутким слухом нечто такое, что встревожило и рассердило его. Он вскочил с места и скорым шагом, почти бегом, устремился к двери. Открыл ее одной рукой и сказал громко: - Я прошу! Я очень пр-рошу!.. Не надо нам твоего чая, только не грохай, пожалуйста, и не психуй!

Из той комнаты ему что-то негромко ответили, на что Князев еще раз четко, раздельно, с некоторым отчаянием, но и зло сказал:

- Я очень тебя прошу! О-чень! - и захлопнул дверь. Вернулся к столу, взял опять тетради в обе руки и, недовольный, сказал: - Психуем.

Кайгородов во все глаза смотрел на необычного человека. Князев положил тетради на стол, а одну взял, раскрыл на коленях... Погладил рукой исписанные страницы. Рука его чуть дрожала.