Пациент возвращался во времени назад от нескольких часов (короткие сеансы) до нескольких лет (продолжительные, утомительные сеансы).

Но проходило время, и больные вновь приходили в свое обычное болезненное состояние, в свой настоящий возраст, из которого в лучшем случае были выхвачены три-четыре года, на большее способности Эдисона не распространялись. Таким образом, с парализованной мамой приходилось еще повозиться, и не однажды, но Эдисон не жалел о потраченном времени и силах, во время работы приходило узнавание многих тонкостей дела, оттачивание интуиции, стремление и не всегда безуспешное - самому хоть как-то управлять этим свалившимся на него даром небес. Так он постепенно сам научился вызывать то состояние, когда можно было бы высвобождать зудящие руки от скопившегося напряжения. Даже кратковременная передышка от болезней и болей устраивала пациентов, и они готовы были отдать все, чтобы только почувствовать себя временно здоровыми и полноценными. Бывали случаи, когда, омолодив пациента на два-три года, Эдисон приводил его в еще более худшее состояние, и потому, наученный горьким опытом, он, прежде чем приступить к работе с больным, спрашивал его историю болезни, сколько она длится (если больше трех-четырех лет, стараться было бесполезно) и каково было состояние больного год, два или три года назад; и, только исходя из накопленных сведений, начинал сеансы, или отказывался работать с пациентом ввиду очевидной бесполезности усилий в данном случае... Эдисон стал знаменит почти так же, как и его гениальный тезка-предшественник; видимо, все-таки что-то таилось в закоулках мозга отца его, когда он давап имя сыну, не желая ни с кем советоваться. Эдисон возвращал к жизни тяжело раненных на карабахской войне, в катастрофах и драках, обожженных и обваренных; он их попросту возвращал коротким сеансом во вчерашний или позавчерашний день, когда все для них еще было благополучно, когда они спокойно жили, не зная, что беда уже у порога, что она протянула свою сухую, морщинистую руку, чтобы постучать в их двери.