- Что, что? Это что за "тепе" такое? - изумился экзаменатор и стал перелистывать инструкцию.

- Я и сам призадумался, - грустно ответил Петр Федотыч. Чистосердечно сказать, не понял. Но безусловно - сырость, раз известь негашеная. Я так полагаю, что озорники, которые ездят на крышах, например, во время революции... И прямо, извиняюсь, с крыш это самое... А в крышах, конечно, щели. Ну, и потеке.

- Тьфу ты! Ничего ты, сударь мой, не понимаешь. Тут пропечатано: дождя, снега и т. п., то есть - и тому подобное, а отнюдь не и тепе.

- Я не знал. Тут неясно... - упавшим голосом проговорил Утконогов.

- Ага, неясно! - обрадовался Жеребяткин. - Это не ответ. Для кондуктора все должно быть ясно.

Григорьев твердо сказал:

- Протестую. По моим соображениям, какая же может быть сырость, кроме снега с дождем? Ответьте мне сами-то, товарищ Жеребяткин.

- Сырость? - заносчиво проговорил Жеребяткин. - Сырость может быть всякая. Мало ли какая сырость бывает...

- Например?

- Ну сырость... Мало ли там. Сырость - это... Ой, ой... Батюшки, стрельнуло как! - Он схватился за щеку и, весь перегнувшись, побежал по комнате, широкоплечий, приземистый, с брюшком.

А слесарь Григорьев резонно говорил:

- Как я осистен, то подписываюсь руками и ногами под ответом товарища Утконогова. Ответ правильный. Кроме как от безобразий, никакой сырости в естественной природе и не обнаружено вредной для извести. Вопрос исчерпан.

- А вот, - раздалось от окна, и Жеребяткин прикултыхал на место. - А вот ответь. Сидишь ты в порожнем отделении и побился, скажем, об заклад с другим кондуктором. Ты говоришь: "На таком-то перегоне поезд обязательно сойдет с рельс". А тот отвечает: "Нет, не сойдет". И действительно, поезд прошел благополучно, и ты проиграл. Хвать, а денег-то и нет, заплатить-то и нечем. Ты бежишь в ночное время, когда все спят, и начинаешь вежливо трясти свою мать и говоришь ей в сонном виде: "Матка, дай-ка скорей деньжат!"