Стоило Лизе заикнуться о нашем с ней пионерском слете, как у сестры по щекам потекла тушь, она замахала руками, вспомнила маму, бога, венерологический диспансэр, провинциализмы типа "только через мой труп", "принесешь в подоле", а также популярное на Белорусском вокзале "ни в коем разе". Лиза улыбалась мне издали вымученной улыбкой. Отступать было некуда. Я подошел, представился, рассказал, как долго и тщательно мы готовились к слету и какие цели преследует это мероприятие, традиционно проводимое под эгидой Всесоюзного штаба пионерских дружин, членом коего я имею честь состоять, пожурил Лизу за легкомыслие ("Да-да, она очень легкомысленная, я даже не знаю..." пробормотала педагогиня, с трудом скрывая недоверие к моей персоне) - за преступное легкомыслие, уточнил я. А как иначе назовешь нежелание поддерживать связи с нами, артековцами, молодой порослью и надеждой - такие связи надо ценить смолоду, верно? - сегодня они артековцы, завтра выпускники привилегированных вузов, а послезавтра, глядишь, иных уж нет, а те далече... Сестрица зачарованно кушала этот бред.

- Хватит валять дурака, - подытожил я. - Завтра на слете будут все наши. Ты и так целый год не давала о себе знать - покажешься, напомнишь о себе, и чтоб потом каждый месяц писала письма, понятно?

Лиза пристыжено закивала.

- Но это невозможно! - опомнившись, заорала Женя (так звали этот анахронизм). - Я не могу бросить ее в Москве! Она задумалась с растерянным и плаксивым видом, потом вновь воскликнула, что не можно, никак не можно, и пошла-поехала, зарыдала-заплакала, замахала руками, совсем затерроризировала бедную Лизу, и я подумал про эту сестрицу, Женю, что она человек несчастный, потому что невольный, до того невольный и упертый, что сам себя, даже если захочет, не сможет сдвинуть с означенного пути, вроде как бронепоезд или опять-таки бронтозавр, аналог бронепоезда в живой природе...

Через десять минут, получив в камере хранения Лизин чемодан, мы стояли на перроне перед вагоном.