Стремление найти презрению эстетический эквивалент привело меня в конечном счете к умственной горячке. Она дала диковинный приплод, и, всех оттеснив, возник вожак, что вывел меня из моего русского мира в свой, все изменив, ничего не порушив. Хотел бы заранее оговориться: движение по русскому миру не стало ни этнографическим, ни паталого-анатомическим. Оно не касалось ни общих маршрутов, ни запретных троп. Все эти подробности неважны вожаку. Движение шло по внутренней плоскости и редко складывалось в слова.

Я вобрал в себя Россию как художественное произведение.

гений места

Через неделю утром позвонил Пал Палыч. Спросонья я не сразу врубился. Он приехал ко мне домой, бегло похвалил квартиру, разулся по своему хотению, не расшнуровывая ботинок, и быстро прошел в кабинет. Он играл роль службиста, у которого сто сорок тысяч неотложных дел. Вместе с ним обозначился референт, застегнутый на четыре пуговицы, не то голубой, не то просто элегантный молодой человек.

-- Не знаю, чем вам помочь, -- хлопотливо сказал Пал Палыч. -- Хотите хоть сто омоновцев, хоть двести. -- Он подумал. -- Хотите танк?

-- Чего вы от меня хотите? -- сухо спросил я, живо представляя себя в танке.

-- Страной, -- в кулак откашлялся референт, -- руководит не президент, не правительство и не ЦРУ, как утверждают пенсионеры, а вот это самое, так сказать, вездесущее тело. Это не сказка, -- заторопился он, увидев мое недоумение.

-- Ну почему? -- сказал я как можно более небрежно. -- Россия и есть сказка.

-- Возможно, -- выдержал паузу референт. -- Иногда он живет на Ваганьковском кладбище, где похоронена ваша бабушка.

-- Идите вы сами на кладбище, -- сказал я, давая понять, что разговор закончен.

Пал Палыч поспешно вытащил из большого рыжего портфеля конверт и вручил мне. Я заглянул внутрь:

-- А еще говорите, что в вашем государстве нет денег. Пал Палыч по-генеральски потупился и невольно уперся взглядом в уставной непорядок