У Люськи совсем пропало настроение. Жила она себе спокойно, не знала горя и бед, никого не трогала, никому, по ее мнению, не мешала, и тут — нате вам сюрпризик на старости лет — страшное проклятие! Откуда оно, блин, взялось? Как она может откинуть копыта? Да еще так не вовремя — она же завтра хотела прошвырнуться по магазинам одежды. Не-ет, так дело не пойдет!

— Не-ет, так дело не пойдет! — заявила Люська и додумалась наконец спросить: — Да, кстати, а что это за придурок меня проклял?

— Ага, ага, — загалдели подружки, как те сороки, — что за придурок ее проклял? Вы нам только скажите — мы быстренько ему глаза выцарапаем да патлы проредим!

— Ну, есть один человек, — расплывчато ответила фигура и вдруг спешно засобиралась: — Ну, ладно, я пошла. Приятного тебе последнего дня, девочка.

И черная фигура, напоминающая тень, как ни в чем не бывало почапала по проспекту, слегка опираясь на свой зонтик. Признаться, выглядело это эффектно.

Люська вылупила глаза вслед фигуре, раздумывая над ее обещаниями, но вовремя очнулась:

— Эй, постойте! Да не уходите вы! Стойте!

Она со всех ног помчалась за фигурой. Подружки — за ней. Цок-цок-цок — стучали каблучки.

— Я слушаю тебя, роднуля моя, — замедлив шаг, величественно произнесла фигура.

— Слушайте, я вот спросить хотела, а можно с меня снять это страшное проклятие? — отдышавшись, поинтересовалась Люська и призналась: — Что-то уж больно мне помирать не хочется. — И сочла нелишним добавить: — В самом расцвете сил и красоты.

А силы и красота у Люськи были: она уродилась высокой, красивой и крепко сбитой девушкой, пройти мимо которой было просто невозможно, тем более если учесть, что она обожала носить пушистые-пушистые разноцветные боа, которых ласково называла «мои мохнаточки», и всех подряд ими задевать. Да, Люська уродилась умницей и красавицей, вот только с парнями ей отчего-то не везло.