И вот это "кашне"!

Воистину наша эпоха удивительная.

* * *

Старый Эйх - так называли мы в домашнем кругу профессора Бориса Михайловича Эйхенбаума - однажды без улыбки спросил меня:

- А знаешь, Толя, что во Французской Академии сказал о тебе Виктор Гюго?

- Нет, к стыду своему, не знаю.

- Может, тебе это интересно?

- Очень!

Тогда старый Эйх снял с полки только что вышедший XV том Гюго и с отличной выразительностью стал читать двадцать пятую страницу:

"Ни один поэт не заставлял свои трагедии и комедии сражаться с такой геройской отвагой. Он посылал свои пьесы, как генерал отправляет на приступ своих солдат. Запрещенная драма немедленно заменялась другой, но и ее постигала та же участь".

Эйх захлопнул книгу и замолчал, не без самоудовлетворения и торжественности.

- Да, профессор, Виктор Гюго это сказал обо мне. И это святая истина. Сегодня, то есть 9 февраля 1957 года, ВСЕ мои пьесы запрещены.

- Сколько их?

- Больших девять. Юношеские не в счет, очень плохие - тоже. Одни запрещали накануне первой репетиции, другие накануне премьеры, третьи после нее, четвертые - после сотого спектакля ("Люди и свиньи"), пятые после двухсотого ("Золотой обруч").

* * *

У молодых советских супругов частенько жизнь идет по трагической песенке:

Дунька дома - Ваньки нет,

Ванька дома - Дуньки нет Ребята на улице: - Закрой поддувало!

- Не сифонь, - отвечает семилетний пузырь.

Я учусь у них сегодняшнему языку.

* * *

Женщина забывает даже имя своего возлюбленного (если их было порядочно). Но обязательно помнит с мельчайшими подробностями все платья, которые она носила примерно с двенадцатилетнего возраста.

* * *

Коктебельское небо в июле - синяя клеенка, протертая мокрой тряпкой.

Сентябрьский луг в Солнечном словно забрызган хорошим одеколоном.

Моя юношеская любовь - ее звали Танечкой - всегда выскальзывала из рук, как кусок мокрого мыла.