В кино "Аврора", что на Невском возле "Гастронома" N 1, в переполненном зале было так тихо, словно затаил дыхание один человек, а не тысяча.

Вдруг из тишины, из темноты раздался низкий женский голос:

- Ему надо бы не палец рубить!

* * *

Моя утренняя и ежевечерняя молитва:

- Господи, не делай из меня ханжи. Не делай, пожалуйста, и после шестидесяти, когда стану пенсионером.

* * *

Встретился с Шостаковичем в филармонической ложе. Шестьсот километров, отделяющие Москву от Ленинграда, жестоко развели нас.

- Это сущее безобразие! - сказал Шостакович, сведя брови.

Дело в том, что опять по всей Руси меня прорабатывали за "Наследного принца". Усердствовали в этом (устно и печатно) те дисциплинированные товарищи, которые не читали и не видали моей новой пьесы. Изъяли все стеклографические экземпляры сразу же, а запретили "Наследного принца" накануне московских генеральных репетиций.

- Ничего, ничего, Анатолий Борисович, будет у вас лучше...

Фраза эта меня несколько удивила. Она была неожиданна для Шостаковича. При Сталине он обычно говорил:

- Ничего, ничего, Анатолий Борисович, будет хуже.

Когда-то в одном эстетствующем доме я любовался превосходным портретом кисти Серова. Но картина была повешена криво. И от этого, рядом с восторгом, во мне все время пульсировало другое чувство - какое-то раздражение. В жизни необыкновенный Шостакович, выражаясь образно, тоже был "подвешен криво". Требовались очень хорошие нервы, чтобы полностью наслаждаться встречей с ним.

* * *

Съезд партии. Троцкий покаялся. Выступает Надежда Константиновна Крупская. Она говорит, что вот-де Лев Давидович признал свои ошибки, и теперь можно прекратить проработку его (смысл выступления).

Сталин в гневе. Насупился. Шевелятся его усы. Бурчит. Но довольно громко, чтобы сидящие поблизости слышали его: