По какой-то подавленной тоске во всей фигуре их можно узнать со спины. Почти не общаясь с ними, я всегда узнаю их в лифте. Подавленность -- основная их примета. Между первым и 16-м этажом они успевают заговорить с вами, узнать, не будут ли давать к двухсотлетию Америки всем новым эмигрантам поголовно американское гражданство, может быть, попросят сочинить петицию президенту по этому поводу. На хуй им гражданство -- они сами не знают.

Или разговор может принять противоположное направление:

-- Слыхал, в октябре впускать будут?

-- Куда впускать? -- спрашиваю я.

-- Ну как куда, в Россию. Пилот-то удрал из СССР на истребителе, теперь нас обратно запустят, чтобы уравновесить, понимаешь? Один удрал, а две тысячи пустят обратно. Две тысячи хотят обратно. А половина заявлений начинается с того, что люди просят прямо с самолета отправить их в лагерь, что они хотят отсидеть за свое преступление, за то, что они уехали с Родины. А ты не собираешься назад? Тебя еще как возьмут, я слышал, тебя опять и в "Правде" и в "Известиях" пропечатали?

-- Да уж давно это было, еще в июне, -- говорю я.

-- Из лондонской "Тайме" кусок перевели, да и тот извратили. Нет, я не собираюсь, мне там делать не хуя. Да и стыдно возвращаться. Засмеют. Я не поеду, я никогда не иду назад.

-- Ты еще молодой, -- говорит он. -- Попробуй, может, пробьешься.

-- А я поеду, -- продолжает он тихо. -- Я, понимаешь, там впал в амбицию, слишком много о себе возомнил, а вот приехал и увидел, что ни на что не способен. Покоя хочу. Куда-нибудь в Тульскую область, домишко, рыбки половить, ружьишко, учителем в сельскую школу пристроиться. Здесь ад, -- говорит он. -Нью-Йорк -- город для сумасшедших. Я поеду, довольно я здесь помыкался. Свободы у них тут ни хуя нет, попробуй что на работе смелое скажи. Без шума вылетишь, тихо.

Он работал, в основном мыл посуду в разных местах. Получает анэмплоймент, 47 долларов в неделю. Живет на Весте в восьмидесятых улицах, в отеле он был у приятеля.