-- В шахматы играешь? -- спрашивает он меня, прощаясь.

-- Терпеть не могу, -- отвечаю я.

-- А водку пьешь?

-- Водку пью, -- говорю я, -- хоть и нечасто сейчас.

-- Не пьется здесь, -- жалуется он. -- Бывало, примешь 700 граммов с закусочкой, летишь по Ленинграду, как на крыльях, и весело тебе и хорошо. Здесь выпьешь -- только приглушишь, хуже еще. Заходи, -- говорит он, -- борщом угощу.

В отличие от меня, он варит борщи, употребляя для этого какую-то особую свеклу. Они все жалуются, что здесь не пьется. Пьется, но не так, алкоголь подавляет -- я, пожалуй, скоро пить брошу.

Когда-то я работал в Нью-Йорке в газете "Русское дело", и тогда меня интересовали проблемы эмиграции. После статьи под названием "Разочарование" убрали меня из газеты, от греха подальше. Тогда мне было уже не до проблемы эмиграции. Трещала семья, в муках умирала любовь, которую я считал Великой, я сам был едва жив. Венчало все эти события кровавое 22 февраля, вены, взрезанные в подъезде фешенебельного модэл-эйдженси "Золи", где тогда жила Елена, потом недельная жизнь бродяги в даун-тауне Манхаттана. Однако, очутившись в отеле, вернее, очнувшись, я вдруг увидел, что моя дурная слава не умерла, ко мне звонили и приходили люди, еще по советской привычке твердо веруя, что журналист сможет им помочь. Полноте, милые, какой я журналист, без газеты, без друзей и связей. Я всячески увиливал, если мог, от этих встреч, говорил им, что сам себе не могу помочь, но некоторых встреч мне все же не удалось избежать. Так, например, мне пришлось встретиться с "дядей Сашей", на этом настояли мои знакомые.

-- Ты должен ему помочь, он старик, поговори с ним хотя бы, ему станет легче.

Я пошел к нему в номер. Комната у него была такая, как будто он живет с собакой. Я искал глазами собаку, но собаки не было.

-- У вас, кажется, была собака? -- спросил я его.