Он подмигнул Джаваду, довольно улыбнулся.

Молодой человек повернул голову, посмотрел на Кябир-линского. Большие темные очки скрывали выражение его глаз.

Коротко посигналив, он обогнал троллейбус и погнал машину вниз по улице.

- Джавад,- нарушил молчание Фейзулла,- ты мне как сын... Хочу сказать тебе одну вещь.

- Говори.

- Ты близок с Сиявуш-муаллимом. Скажи ему, чтобы он лучше обращался со мной при людях. Позорит... Ведь я не мальчишка. Поседел на сцене.

- Что же он говорит тебе?

- Да всякое кричит, обзывает. К тому же при всех. Сегодня, например, в зале сидел художник. Молодой парень, у нас с ним хорошие, уважительные отношения. А Сиявуш начал прямо при нем, ты такой, ты сякой... Будь мы одни черт с ним, пусть бы говорил что угодно. Но зачем при посторонних? Ведь я ему в отцы гожусь.

- А все-таки, что он сказал?

- Да всякую ерунду... Вспомнил мечеть, муэдзина, азан... При чем здесь я, если мой отец был муфтием?

- Кем, кем был твой отец?

- Муфтием. Разве ты не знал?

- Нет, откуда?

- А я думал, знаешь. Все знают об этом. Мой отец был муфтий. Когда я стал артистом, он выгнал меня из дому. До последних своих дней не разговаривал со мной. С той поры мы с ним ни разу не виделись. Даже в завещании распорядился, чтобы я не присутствовал на его похоронах. Очень переживал... Мать после говорила: это ты свел отца в могилу.

- Скажи, чего тебя понесло в артисты, а, Кябирлин-ский?

- Не знаю... Очень хотелось... Ты не смотри, что я сейчас такой... Было время, я играл в нашем районном театре Октая, Айдына, Шейх-Санана...

- Иди ты!

- Клянусь своей жизнью, Джавад. Я был единственный сын у отца, он мечтал сделать и меня муллой, хорошо обучил меня персидскому языку, арабскому.

- Напрасно ты не стал муллой, Кябирлинский. Знаешь сколько они зарабатывают? Читал бы себе сейчас заупокой ные молитвы по умершим и жил бы лучше, чем народны; артист.