- Да ты понимаешь, что говоришь? - прошептала тетя, не поднимая головы.

Хатия не ответила.

- Может, ты ошиблась, девочка?

- Нет, тетя Кето, что-что, а голоса наших людей я узнаю точно...

- Нельзя поверить в такое, Хатия! - воскликнула тетя.

- Выйдя с мельницы и поднявшись на горку, я остановилась передохнуть... Послышались шаги, и он спросил:

"Кто здесь?" - "Это я, Хатия!" - ответила я. "Что ты шатаешься по ночам!" - проворчал он.

Хатия умолкла.

- А потом? - спросила с нетерпением тетя.

- Я ответила, что для меня ночь и день - все одно, и назвала его по имени. "Что за чепуху ты порешь, - прикрикнул он, - я Тараси, Тараси Антидзе!"

- А может, это и вправду был Тараси? - в голосе тети прозвучала мольба.

- Прежде чем прийти к вам, я была у него... - тихо ответила Хатия.

- И что же?

- Болен Тараси... Третий день лежит в постели...

- Может, тебе все померещилось, Хатия?

- Нет, тетя Кето, не померещилось. Он придет к вам, и вы убедитесь сами...

Хатия направилась к двери. Я опередил ее и открыл дверь. Она осторожно вышла на балкон, спустилась во двор и ушла...

* * *

С тех пор тетя, казалось, потеряла дар речи. С утра до ночи ходила она понурив голову, словно разыскивая чтото дорогое, и молчала. Она не слышала меня, пока я не дотрагивался до нее. Собирая чай, вдруг застывала с протянутой к кусту рукой. Работая в поле, вместо травы начинала начисто срезать кукурузные стебли, пока я не выводил ее из оцепенения. По ночам она лежала с раскрытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху, вскакивая при каждом собачьем лае. Она ждала кого-то, а он все не шел. Тетя похудела, осунулась, таяла на глазах. Наконец я не выдержал и пошел к Хатии.

Виссарион Шаликашвили, взобравшись на огромное бревно, топором вытесывал давильню [Давильня - большое полое бревно, в котором давят виноград]. Хатия сидела на балконе и с улыбкой смотрела на солнце.