Лука свертывает и никак не может свернуть цигарку. Руки у него дрожат, бумага рвется, табак рассыпается.

Я беру из его рук кисет, кручу самокрутку, протягиваю.

Лука глазами благодарит меня и жадно затягивается. Теперь у него дрожат губы.

- Сосойя, как мне быть с моим Кукури, а? - спрашивает меня Лука.

Что ему ответить? Кукури стоит, окруженный подвыпившими сверстниками, и рассказывает им что-то смешное. Ребята ржут.

- Обреют их всех! - сокрушается Лука.

- Подумаешь! Нам в классе тоже велят стричь головы наголо! - успокаиваю я его.

- Герасиму что? У него вон какая крепенькая внучка на руках. А у меня кто? Кто остается у меня?

- Кукури скоро вернется, дядя Лука!

- Эх, Сосойя, дорогой мой, все не вернутся...

- Все вернутся! - говорю я, потому что уверен: так оно и будет. Я еще не знаю случая, чтобы не вернулся человек, призванный в армию.

Я направляюсь к группе молодых. Они обступают меня, улыбаются, обнимают, целуют. И я тоже улыбаюсь и целую их.

- Уходишь, Анзор?

- Ухожу, Сосойя!

- Вернешься?

На груди у Анзора плачет его невеста Маквала. Она повторяет мой вопрос:

- Скажи, Анзор, ведь вернешься?

- А как же!

- А ты, Никуша?

- И я вернусь, Сосойя! А ты не поедешь с нами?

- Кому он нужен! - смеется Абибо.

- Не-моя же вина! - оправдываюсь я.

- Гляди, Сосойя, сколько здесь девок! Оставляем этих коз на твое попечение! Побереги их, как бы шакалы не съели! - смеется Джумбер.

- Все шакалы, сколько вас тут, едут в армию, кто же их съест? - отвечаю я.

Девушки смеются. Я иду дальше.

- Кого ты провожаешь, Сосойя? - спрашивает Тамаз.

- А ты разве не едешь?

- Еду, конечно!

- Вот тебя и провожаю!

Тамаз обнимает меня, целует и спрашивает шепотом:

- А кого провожает твоя тетушка Кето?