Отец кричал, сверкая глазами: "Ты будешь играть у меня, сукин сын, или будешь стерт в порошок!" - и ставил меня носом в угол. Мать твердила одно и то же: "Как он не может понять, так приятно уметь играть в обществе!"

Но я и ухом не поводил, я терпеть не мог этот чертов рояль и долбежку по клавишам.

Мать методично играла мне и заставляла меня слушать. Она говорила таинственно: "Это Шуман, как он прекрасен! Он очень меланхоличен..." Я охотно поддакивал: "Да, он и вправду меланхоличен, я не подозревал об этом".

Потом приходил отец. Он сажал меня за рояль: "Сын мой будет играть лучше всех! Он затмит весь мир!" Но я не был уверен в этом. Иногда я пробовал возражать. Я заявлял: "Мне не нравится музыка. Я не хочу играть!"

Тогда мать начинала плакать, а отец выходил из себя: "Я сотру тебя в порошок,- надрывался он,- я, кажется, обещал тебе это! И сделаю это без всяких трудов. Я выполню свой родительский долг!" Он с силой топал об пол ногой, и со стен падала штукатурка. Он тяжело дышал.

Я был еще мал и не мог представить, как он это сделает, и сначала очень боялся, но постепен-но привык.

В воскресенье мы ходили в оперу. От оперы я болел. В ушах у меня стоял гул. Там беспре-рывно пели. Я не мог понять этих прелестей.

Я просил отца: "Не веди меня больше в оперу. Я лучше буду стоять в углу".

Отец страдал. Я чувствовал это. Ему было обидно, что у него такой сын, но я тоже был не виноват в этом.

Однажды отец сказал: "Пожалуй, он будет плохой пианист. Я это предвижу. Он уже учится много лет, а играет так, словно только что начал".

Я чуть не подпрыгнул от радости. Я думал, меня прекратят учить. Мать сказала: "Я тоже предвижу это, но музыка так прекрасна..." - и лицо ее стало грустным.

Отец сказал: "Он будет учиться на арфе. Арфа - это божественно! В оркестре арфа - царица!"