- Тебя зовут.

- Я слышу.

- Нет, ты не слышишь. Тебя зовут.

Хохот за спиной и дико фальшивый хор про лаванду и летнее солнце, розовые блики и фейерверки счастья.

- Тебя зовут.

- А пошел ты!

- Ну, вот и слава Богу.

- Бабушка я не хочу есть.

- Вот еще новости. Зареванная, как чумичка. Ешь, давай, для тебя старалась.

- Бабушка, он уехал.

- Кто уехал?

- Мой Сашка.

- Так тебе и надо, дурехе.

Борщ разливается по столу. Вилка, котлета, макароны - все вперемешку с осколками лежит посреди кухни, и ты, моя любимая, моя дорогая бабулечка, которой нет уже двадцать лет, хлещешь меня по щекам мокрым полотенцем за все за бесконечное вранье, за грязные ногти, за ненаписанные родителям письма, еще раз, еще и еще, приговаривая: "Так тебе и надо, дурехе, гадкой девчонке, у которой на уме одни пакости".

- Я ненавижу тебя. Слышишь? Я ненавижу тебя. За твою тупую жизнь. И я догоню его. Я покажу тебе след каждого его поцелуя. Он останется здесь со мной, а ты выкатишься куда подальше, в Москву, понятно?

На узкой запыленной кривой улочке ни одного такси. Подъезжают хамоватые южане, подмигивают и сально предлагают: "Садысь, дэвочка, я высушу твоы слезы". Я с шумом захлопываю дверцы их обшарпанных авто и бегу через рынок, мимо белоснежных сырных голов, гигантских пучков укропа, петрушки и рейхана, тархуна и сельдерея. Тошнота подкатывает к горлу от разложенных на искривленных алюминиевых подносах коровьих легких, трахей, почек, от всего этого пахнет теплой плотью, и, кажется, сало стекает с раскрасневшихся круглых лиц, оскаливающихся жутковатым рядом золотых зубов.

Они голосят, эти торговцы, хватают меня за руки, тягуче предлагают купить сладких, как мед, огурчиков, сдабривая свои исковерканные слова такими же сальными, как и их лица, комплиментами: "Смотри кака, ягодка спэлая, налитая, взал бы и скушал тэба, а, дэвушка?"