Вокзал направо. Чертовы босоножки, всегда стирают место под косточкой в кровь.

Скрип тормозов.

- Спятила, сучка?!!!

Мимо жующих чесночную колбасу теток, мимо мужичков, сплевывающих на вздыбленный асфальт мучнистую слюну коричневого цвета, мимо яичной скорлупы и серебристых оберток от эскимо.

- Во сколько поезд на Москву?

Очередь в справочное запыленное окошко с синими облезлыми буквами словно выворачивается наизнанку:

- Не отвечайте ей, она хамка недорослая!

Почти что криком:

- Во сколько поезд на Москву?!!!

Тетка в сарафане с дынями, из конца очереди, тянет меня за рукав:

- Чертовка! Чертовка, дрянь московская!

- Да что с ней цацкаться-то?

Замешательство, хлопок - грязный серый кафель перед глазами. Жар в переносице, теплая липкая кровь на лице.

- Господи, что наделали...

Их лица. Снизу вверх - в круговороте потолка, на засиженных молочных полуразбитых плафонах - их темные, красные, желтые лица с ввалившимися глазами и зловонным дыханием, обломанные ногти на руках, уродливые мизинцы, шрамы.

- В котором часу поезд на Москву?

- Да нету сегодня поезда на Москву, деточка. Только завтра в одиннадцать и послезавтра в восемь.

Сухонький, кажется, невесомый старичок в белой соломенной шляпке: "Пойдем отсюда, сядем в сторонку".

Бутылка дюшеса, кровавые пузыри из носа.

- Не вытирайся рукой, смотри, как измаралась.

С этого коротенького облупленного перрона с белыми прямоугольными столбами, сплошь испещренными грязными надписями, мы уезжали множество раз. Иногда с папой - высоким, заросшим, в клетчатой рубашке с нестиранными манжетами, иногда с мамой - высокой, стройной блондинкой, хрупкой, безупречной и в осанке и в словах, строгой и всегда немного безучастной, иногда с бабушкой, вечно паковавшей в дорогу курицу и котлеты. И всегда одно и то же похлопывание по спине и один и тот же вопрос: