- Не волнуйся за него, - раздался голос Маринки, присаживающейся рядом, у него разряд. Приплывет, никуда не денется.

Мы проболтали, как беззаботные птички, битых полтора часа, гадали друг другу на картах, Марк приходил, обтирался полотенцем и потом заваливался на свой лежак, листал "Менс хелс", я видела, что там на страницах неописуемой привлекательности жеребцы так же жадно поглощают листья салата, как и целуют девушек. Временами доставал какие-то книжки - "История парламентаризма в Америке", "Войны двадцатого века", но в результате уснул, свернулся калачиком на узком лежаке, прикрыл ладонью лицо, разметав свои тяжелые черные вьющиеся локоны, почти что доходящие до плеч, по полосатому матрасу лежака.

- А у него есть девушка? - спросила я внезапно шепотом у Маринки.

- К сожалению, - прошептала она, - у него есть не девушка, а девушки. Ну, ты знаешь, как у них все теперь там. Но он на самом деле серьезный и очень трогательный. Хочет, конечно, быть крутым, как они все, журналы все эти, шмотки, иногда, знаешь, думаю, что у меня девчонка, а не парень - всех Готье и Гуччи наизусть знает, крутится перед зеркалом, мои наряды комментирует, но при этом, поверишь ли - мужик вкалывает, подрабатывает, по ночам читает умные книжки, сейчас вот приедем, пойдет на стажировку в банк, сам что-то нашел, пристроился.

- А как он с твоим Жан-Полем?

- Смеется над ним, дразнит "Бельмондо", и говорит, что он не мужик. У Маркушки все сейчас на две части делится "мужик - не мужик". Пройдет, возрастное.

Внезапно он проснулся, потянулся, громко зевнул и гаркнул на полпляжа:

- Ну что, девчонки, пошли обедать?

Вечером я опять спустилась в бар, и уже в других колготках. Публика показалась мне какой-то бешеной, в баре было дико накурено, и приглашенный испанский ансамбль, которого не было накануне, что называется, давал жару.