- Вы не любите меня. - Хватит! - он застегивал штаны, сидя на краю постели, и руки у него тряслись. Она даже не шевельнулась, так и лежала заголенная, с заброшенными наверх пышными юбками, и теперь ее длинные изумительно красивые ноги с полосками темной крови вызывали в Антоне омерзение. Он бросил на Юлиану покрывало. - Я противна вам? - Я сам себе противен. - Княгиня не узнает. Антон вскочил. - Нет, узнает. Я скажу ей сам и немедленно. Юлиана перевернулась, утыкаясь в подушку и содрогаясь от кашля, но теперь он нисколько не жалел ее. Вечером к нему пришли с бумагами от военно-полевого трибунала. Перо было скверное, брызгало чернилами и царапало бумагу, когда он подписывал согласие на расстрел

... А ноги возлюбленных на земле стоят а ноги возлюбленных купаются в росе а в облаках торчит пьяная голова. О, как бы хотелось стать, как все, О, как бы хотелось ее укоротить слегка. Но только мешает протянутая с небес такая теплая ваша рука.

- Нам велели! - Кто? - Князь. Они, связанные, ползающие на коленях в первом ноябрьском снегу, не интересовали его. Мелден бросил коня в галоп. - Добейте их! - крикнул через плечо. Антону не сказали, что тех двоих нашли мертвыми. Целый месяц его не было в Риссале. А когда он вернулся, земля на их могилах успела смерзнуться и покрыться хрупкой корочкой льда - грудки желтоватой глины над прошлогодней травой. Он не думал об этих могилах - потому что вечно помнил о другой на краю соснового бора, там, где расстреляли Юлиану. Он еще не видел ее могилы, а это - вопреки всему - позволяло на что-то надеяться, и терзать себя бесконечно, беспрестанно. И помнить. О, что это была за пытка! Он не узнавал себя в зеркале. И не хотел ласок Нури. Князь надел плащ, тот самый, синий, подбитый мехом лемпарта. Оседлал Серого. Под копытами хрустела присыпанная снежком желтая стерня. Конь двигался шагом, но князь не дергал поводья. Он миновал голое под просторным небом поле и въехал под сосновый шатер.