- Это не простуда, сухота. У меня были сожжены легкие. Он сперва не уловил смысла из-за обыденности слов. У нее манера так странно шутить? Юлиана обернулась и подняла на него по-детски доверчивые глаза. Антон вздрогнул. - У вас в глазах ... искорки... как от солнца. - Не надо этого! - вдруг сказала она резко. - Ничего не будет. - Чего - не будет? - переспросил он, чувствуя, как холод ползет снизу по позвоночнику. Она сделала из пергамента лодочку и пустила в воду. Лодочка быстро утонула, перевешенная печатью, Антон знал, что это старые стихи. - Я - не Олайне. Он не сразу понял, что она хочет этим сказать. Только отчего- то сделалось очень больно. - Я не понимаю вас. Юлиана неловко рассмеялась, разводя смуглые руки и начиная поглаживать атлас плаща. - Я для вас не женщина. - Во-от, - только и сумел выдавить он через стиснутое горло. - И сегодня вечером вы отдадите приказ расстрелять меня. - Осторожно! Предупреждение запоздало. Каблук скользнул, минуя край мостков, Юлиана качнулась... Антон подхватил ее в охапку, едва не оказавшись вместе с ней в воде. Он смутно сознавал, что делает не то, но нес ее, не выпуская, наверх, в покои. Сапожок набрал воды, только один, как успокаивала его Юлиана. Он стянул с нее этот сапожок и бросил на решетку очага. Потребовал, чтобы она сняли чулок. И стал растирать узкую белую ногу с очень маленькой ступней. Кольцо царапало Юлиане кожу, Антон содрал его зубами и бросил где-то среди бумаг на столе. Юлиана вздрагивала. - Не нужно. - Я делаю для вас то, что сделал бы для любой женщины на вашем месте, резко оборвал он ее. - И вас не расстреляют. Вы не виновны. Разве только в том, что чересчур любите сестру. - Разве можно любить - "чересчур"? Он понял, что это поединок, и принял удар. - Все равно я скоро умру, - сказала она спокойно. - Не все ли равно, когда. И отчего. Антона взбеленило это спокойствие. Захотелось надавать ей пощечин. Но вместо этого он бросил ее на постель и сорвал второй сапожок. Нагое тело блеснуло, и Харм перестал быть.