Степан все стегал камышинкой по носку сапога. Поднял голову, когда крикнули о царе. Посмотрел на кудлатого... То ли хотел запомнить, кто первый выскочил "с топором и плахой", какой умник.

- Батька, скажи, ради Христа, - повернулся Иван Черноярец к Степану. - А то до вечера галдеть будем.

Степан поднялся, глядя перед собой, пошел в круг. Шел тяжеловатой крепкой походкой. Ноги - чуть враскорячку. Шаг неподатливый. Но, видно, стоек мужик на земле, не сразу сшибешь. Еще в облике атамана надменность, не пустая надменность, не смешная, а разящая той же тяжелой силой, коей напитана вся его фигура.

Поутихли. Смолкли вовсе.

Степан подошел к бочонку... С бочонка спрыгнули Федор и кудлатый казак.

- Стырь! - позвал Степан. - Иди ко мне. Любо слушать мне твои речи, казак. Иди, хочу послушать.

Стырь подобрал саблю и затараторил сразу, еще не доходя до бочонка:

- Тимофеич! Рассуди сам: допустим, мы бы с твоим отцом, царство ему небесное, стали тада в Воронеже думать да гадать: интить нам на Дон али нет? - не видать бы нам Дона как своих ушей. Нет же! Стали, стряхнулись и пошли. И стали казаками! И казаков породили. А тут я не вижу ни одного казака - бабы! Да то ли мы воевать разучились? То ли мясников-стрельцов испужались? Пошто сперло-то нас? Казаки...

- Хорошо говоришь, - похвалил Степан. Сшиб набок бочонок, указал старику: - Ну-ка - с него, чтоб слышней было.

Стырь не понял.

- Как это?

- Лезь на бочонок, говори. Но так же складно.

- Неспособно... Зачем свалил-то?

- Спробуй так. Выйдет?

Стырь в неописуемых персидских шароварах, с кривой турецкой сабелькой полез на крутобокий пороховой бочонок. Под смех и выкрики взобрался с грехом пополам, посмотрел на атамана...

- Говори, - велел тот. Непонятно, что он затеял.

- А я и говорю, пошто я не вижу здесь казаков? - сплошные какие-то...