Заныл зуб. Я поднялся и вышел покурить на балкон. Подумал, что с похмелья вместо головной боли появилась боль зубная, но зуб ныл все сильней, не давая сомкнуть глаз; верно, застудил. Утром мне посоветовал кто-то прополоскать зуб водкой - и я перед завтраком прополоскал. Хмельной я не был, но чувствовал себя парящим, ничего не весящим после бессонной ночи, точно б призраком. В небе одна серятина. Воздух тяжек, душен от влаги, а ветерка, чтобы посвежело, нет как нет.

Девятое сентября - день рождения Толстого. Мы четверо пасемся у бесхозного автобуса. Собрались наконец все, не было одного Битова. Покричали. Андрей Георгиевич ведь должен был произносить речь перед возложением цветов на могилу. Он всплыл сбоку от главного входа, на балконе, уподобляя здание пансионата какой-то громадной облупившейся фреске, и, отсеченный лентой балкона по пояс, донес до нашего слуха, что отлежится и на завтрак не поедет, а нагонит нас уже в усадьбе. И потом это роилось, уже в автобусе, я слышал обрывки разговоров: "Битов приедет сразу на могилу...", "Битов сказал, что это будет лучшая речь в его жизни..."

Вот мы в Ясной Поляне. Поднимаемся по асфальту. На кругу у дома, у "флигелька", толпятся люди, но ощущения толпы нет - и все больше женские незнакомые лица: cтарухи в обношенном, какие бывают сейчас пенсионерки, толстые и худощавые обычные женщины, похоже, что с дочерьми. И маленький полненький старик с волнообразным томным голосом, все его почтительно слушаются, даже Владимир Ильич. Тот попал как раз в их, женщин, руки - все стараются обнять его и поцеловать, а он обходит их по очереди, отчего невольно и они выстраиваются в рядок. Я понимаю, что это собрались, съехались на день рождения потомки, кто смог.